Едва только он присел на траву, как услышал позади себя тихую и приятную музыку; она походила на звук множества тоненьких голосков, которые сливались и перемешивались так, что выходил довольно стройный хор, хотя все голоса пели на свой лад, беспрестанно повторяя два слова: понедельник, вторник, понедельник, вторник, понедельник, вторник, потом смолкали на мгновение и опять повторяли то же самое. Люсмор долго прислушивался, затаив дыхание и не пропуская ни одного звука. Ему стало наконец ясно, что это поют эльфы в холме. Сначала он испугался, но потом слушал беспрестанно повторявшийся напев однообразной песни эльфов и дослушался до того, что она ему прискучила. Когда эльфы чуть не в сотый раз пропели: понедельник, вторник, Люсмор громко пропел: и среда, искусно подделавшись под мелодию всей песни.

Эльфы пришли в такой восторг от этого добавления, что захотели тотчас же видеть смертного, который так ловко подделался под голос их песни. Люсмор был вдруг подхвачен вихрем и мигом очутился внутри холма, среди эльфов, которые с любопытством смотрели на него и все по-прежнему напевали свою однообразную песню, с особенным удовольствием повторяя слова, добавленные горбуном.

Как ни была приятна Люсмору такая честь, однако же он долго не мог прийти в себя от страха, тем более, что эльфы сходились все тес нее и теснее в одну кучку, словно совещаясь о чем-то важном.
Наконец из этой кучки вышел один эльф и, подойдя к Люсмору, очень ласково проговорил:

Успокойся, наш Люсмор!
Мы снимаем с этих пор
Горб с твоей спины...
Разогнись, развеселись
И на горб свой погляди -
Его пет уж назади!

Едва только эльф проговорил это, как Люсмор почувствовал себя на самом деле чрезвычайно легко и хорошо: к величайшему своему удо-вольствию увидел он, что несносный горб, словно вязанка дров, сполз на землю из-за его плеч. Он от радости подпрыгнул чуть не па аршин, стал вытягиваться, шагать большими шагами и наконец, вдвойне утом-ленный разнообразными впечатлениями этого дня, сладко заснул под музыку эльфов.

Проснувшись, он увидел себя по-прежнему у подошвы Нокграфтонского холма, но уже без горба и с ног до головы в новом платье. Можно себе представить его радость!

Прошло сколько-то времени. Слух о приключении Люсмора у эль-фов разнесся далеко во все стороны.

У одной старухи был сын, и злой, и глупый, с большим горбом на груди. Услыхав от самого Люсмора подробный рассказ о том, как и что было, старушка уговорила сына попытать счастья у эльфов.

Сын согласился; отвели его к Нокграфтонскому холму и оставили там на ночь одного. Недолго пришлось ему ждать.

- Понедельник, вторник, понедельник, вторник и среда, - разда-лось вскоре из холма, и стала по-прежнему однообразно и часто повто-ряться странная песня эльфов.

Сын старухи и не дожидался конца песни, и не заботился нимало о том, чтобы, как Люсмор, ловко подделаться под общую мелодию, а про-сто собрался с силами да и закричал во все горло:

- И четверг тоже!

Эльфы страшно разгневались на такое неуважение к их искусству и вдруг, высыпав из холма толпой, окружили немузыкального певца.

- Как смел ты испортить нашу песню! Как ты осмелился! - кричали они. Потом один из них подошел к нему и сказал от лица своих товарищей:

Мы за это отомстим,
Мы тебя накажем:
Другой гробтебе дадим
На спину навяжем,
Ну же дети поскорей;
Горб ему несите
И приставьте половчей!

Несколько самых дюжих эльфов принесли горб Люсмора, приставили его к спине испуганного сына старухи и, громко смеясь, исчезли; а горб остался на спине его, словно его крепко-накрепко прибили к ней гвоздями.

На другое утро нашли бедняка мертвым у подошвы холма с двумя горбами вместо одного".

До таких проделок эльфы большие охотники, и хотя иногда бывают в них довольно жестоки, но, вообще говоря, свои милости и немилости распределяют очень справедливо.

Ровно в полночь вышел Вильде к девяти холмам, где жили эльфы, и громко закричал:

- Я нашел стеклянный башмачок... кто его купит, кто его купит?

Едва успел он вернуться домой, как эльф, потерявший драгоценную обувь, принял на себя вид молодого купца и явился к нему в дом.

- Не продаете ли вы стеклянных башмачков? - спросил он очень учтиво. - Теперь их на всех рынках требуют, так что я их скупаю.

- Да, у меня точно есть стеклянный башмачок, да только он не про-дажный, то есть не всякий купец может его купить, и я его дешево не отдам, - равнодушно отвечал Вильде эльфу.

Тот с первого слова предложил за башмачок тысячу талеров. Вильде только усмехнулся на это.

- Да, - сказал он, - тысяча талеров - деньги большие, говаривал мой отец, только зачем мне такие большие деньги: я могу свой товар отдать дешевле - и предложил эльфу вот какое условие: "Чтобы каждый раз, как я проведу на поле борозду плугом, из этой борозды выскакивал червонец".

Эльф мялся, мялся, однако же должен был под конец согласиться, потому что Вильде твердо стоял на своем, и, дав ему слово, исчез вмес-те с башмачком. На другое же утро Вильде побежал в конюшню, запряг двух коней в плуг и выехал на поле. Что ни проведет борозду, то из нее и выскочит червонец, и так при каждой борозде; он только знай себе их подбирает да в карман складывает.

С тех пор его с пашни и согнать было невозможно. Он к своим лошадям прикупил еще лошадей восемь, холил их, ласкал, кормил овсом досыта да с раннего утра до позднего вечера только тем и занимался, что бродил из конца в конец пашни за плугом и собирал червонцы.

Ненасытная жажда к золоту усиливалась в нем с каждым часом все более и более. Днем не мог он усидеть дома: все ходил по своему золотому полю, а ночью не мог спать - все лежал на своих мешках с золотом, пересчитывая червонцы и вздрагивая при малейшем шорохе. Желая скрыть от всех свою тайну, он стал молчалив, угрюм и постоянно избегал всех сношений с людьми: не стал он ходить ни к кому и запирался даже от своих домашних.

Недолго могла крепкая натура Вильде выдержать такую ужасную жизнь, которая вся состояла из одних тревог, безотрадных трудов и жестоких нравственных мучений: в несколько месяцев он до того похудел и побледнел, что все с жалостью на него смотрели и, не зная настоящей цели его постоянного труженичества, стали считать его за сумасшедшего.

Однажды осенью, когда Вильде по обычаю своему выехал с рассветом на поле и, едва передвигая ноги, побрел по новой борозде, силы ему изменили: он упал ничком на землю и умер.

С ним умерла и тайна, сгубившая его.

Только уже спустя несколько месяцев его жена и дети открыли в дальнем углу подвала несколько ящиков, полных светлыми червонца-ми, и зажили себе припеваючи".

Как быть?

Между эльфами положено, что если кто потеряет колокольчик с шапочки, тот не смеет заснуть ни на минуту, пока его не отыщет.

Пустился бедный эльф искать свой колокольчик на земле и для этого должен был оборачиваться то птицей, то зверем, то змеей, то принимать на себя человеческий образ, и долго, очень долго искал он по-напрасну, пока нечаянный случай не навел его на настоящую дорогу.

Колокольчик поднят был Шлагентейфелем, которому на следующий же день хозяин велел пасти свои стада на другом поле, далеко от первого; вот почему и не мог так долго бедный эльф напасть на след потерянной вещи. Раз случилось ему в виде маленькой птички лететь через новое пастбище Шлагентейфеля, и, прислушиваясь к веселому побрякиванию колокольчиков на шее волов и овец, щипавших на поле травку, эльф вспомнил про свой колокольчик и жалобно запел:

Серенький козельчик,
Беленький барашек!
Будь мой колокольчик
Да на вашей шее,
Был бы я спокоен,
Были б вы богаты!

Пастушок услыхал эту песенку, глянул наверх и увидел диковинную пеструю птичку, которая вилась над стадом и все так же жалобно напевала. "Что за странность! Какая птица удивительная, невиданная! Говорит совершенно как человек! - подумал пастушок. - Да и что она такое поет про колокольчики, - прибавил он вслух, - сулит моим овцам богатство за то, что у них на шее простые медные колокольчики; а у меня вот и серебряный есть, да она мне ничего не говорит".

Он при этом вынул из кармана маленький колокольчик, поднятый им на поле, и зазвонил. Птичка наверху все это видела и слышала, вдруг взмахнула крылышками и исчезла.

Эльф за первым же деревом сбросил с себя пестрые птичьи перья, оборотился дряхлой старушонкой, закутанной в лохмотья, которая, прихрамывая и опираясь на клюку, побрела через поле прямо к пастушку. Сначала завела она с ним посторонний разговор, но потом, как будто только что заметив в руках его колокольчик, воскликнула с самым неподдельным изумлением:

- Ах, какая диковинная вещица! Да я такой маленькой и хорошенькой отродясь не видывала! Ты не продашь ли ее, мой милый? Я бы ее своему внучонку отнесла!

- Нет, я этого колокольчика ни за что не отдам и не продам, - резко отвечал ей пастух, - такого другого в целом свете не найдешь: ты посмотрика, каков его звон! Да мне стоит только позвонить им, чтобы все мое стадо побежало куда мне угодно! Нет, ни за что!

Старуха попробовала соблазнить его деньгами, предлагала три талера, потом десять червонных, но пастушок и слышать не хотел. Тогда старуха решилась повести дело иначе.

- Послушай, дружок, - сказала она, - отдай мне колокольчик, поверь, что я могу сделать тебя за такую услугу счастливейшим из людей!

Вот тебя моя клюка вместо посоха. Я отдаю ее тебе за колокольчик. По-ка ты будешь пасти стада этим посошком, они будут у тебя быстро плодиться и множиться, и станешь ты сам в короткое время богат, потому что твои бараны будут жиреть всегда четырьмя неделями ранее, чем бараны других пастухов, и на каждой твоей овце всегда будет шерсти двумя фунтами более, чем на других овцах.

Пастушок тут увидел, с кем имеет дело, обрадовался предложению эльфа, ударил с ним по рукам и, получив клюку, отдал колокольчик старухе, которая тотчас с ним исчезла.

А пастушок, благодаря волшебному посоху, действительно, стал вдруг так счастлив, что быстро разбогател, купил себе большие стада, поместья, а впоследствии даже и баронство".

Вот как дорого ценят эльфы свою волшебную одежду и как щедро выкупают ее от счастливых смертных, которым она попадается в руки!

Эльфы очень любили старушку и ее сад!

Однажды летней ночью, когда воздух был напоен ароматом белой сирени, что росла у старушки под окном, ее разбудили странные звуки. Сначала она подумала, что это ухает в ветвях вяза сова, но вскоре поня-ла, что не под силу хриплой сове издать столь нелепые звуки.

"Да это похоже на колыбельную", - удивилась старушка и заслушалась волшебной музыкой. Но потом решила встать и посмотреть, что происходит в ее саду. Озаренные бледным светом луны, яркие тюльпаны покачивали своими головками в такт прелестной мелодии. Казалось, что и сами они тоже поют.

То же самое повторилось и на вторую, и третью ночь. Тут уж старушка поняла, в чем дело. Эльфы приносили к ней в сад малышей и укладывали спать в тюльпаны: по одному эльфийскому ребенку в цветок.

- Они убаюкивают своих малышей, - растроганно прошептала старушка. - Тсс! Да вот и они сами, мои дорогие! Эльфийские детишки уже заснули, и взрослые эльфы отправляются погарцевать на мое поле.

И она была совершенно права. Это совсем не жеребята вытаптывали круги на зеленой траве, а сами эльфы, когда под звуки волшебной музыки кружились в танце. Но лишь только на востоке начинала алеть заря, эльфы спешили к старушке в сад за своими детишками, затем становились невидимыми и исчезали.

- О, Господи! - удивилась старушка. - Да эльфы целуют своих ма-лышей, прежде чем вынуть их из цветков! Как лее они любят их! Вскоре она заметила, что тюльпаны не вянут так быстро, как другие цветы в саду. Ей казалось даже, что они вообще никогда не отцветут. А в один прекрасный день, когда старушка наклонилась над тюльпанами, она вдруг заметила, что от дыхания эльфов они стали еще краше и чудесно пахли - как лилии и розы.

- Никто не сорвет теперь ни одного тюльпана в моем саду, - решила старушка. - Даже я сама. Пусть цветут на радость эльфам!

Шел год за годом. И старушке пришло время умирать. Это был печальный день для ее сада, и тюльпаны повесили головки. Им и вправду было отчего горевать, потому что сад перешел в другие руки.

Его новому владельцу и дела не было до эльфов и их малышей. Он ухаживал за садом только из-за плодов и ягод. Паи с крыжовником, малиной и сливами получались необыкновенно вкусными!

- Не стоит вам собирать крыжовник раньше времени, - сказал как-то новому хозяину сада его сосед. - Это принесет вам несчастье. Эльфы не любят, когда забирают их добро.

- Эльфы? Что за ерунда? - засмеялся хозяин сада.

- И вы решили выкопать все тюльпаны? Старушка очень их люби-ла. А что вы хотите там посадить?

- Я собираюсь сделать там грядку петрушки, если уж вам так интересно!

- Петрушки? О Боже! Да разве вы не знаете, что это дурная примета? Я слышал только об одном человеке, который решился посадить грядку петрушки. Сразу же после этого он заболел и умер.

- Что за глупости! - фыркнул новый хозяин сада.

И выкопал все тюльпаны, а на их место посадил петрушку. Но эль-фы рассердились и засушили ее, а заодно и весь старый сад. Очень они обиделись. По ночам они больше не баюкали своих малышей на тюль-панной клумбе, но люди слышали, как иногда они пели неподалеку. Но теперь они приходили на могилу старушки, и песня их была грустной и печальной. Они всегда пели в ночь перед полнолунием.

Никто не ухаживал за могилкой старой женщины, но она никогда не зарастала. Как она ухаживала за тюльпанами эльфов, так и они теперь присматривали за ее могилой. Никто не сажал там цветов, но по ночам всегда распускались на могилке любимые цветы старушки: розмарин и левкои, лаванда и незабудки, душистый горошек и рута.

Что здесь правда и что ложь, не знаю.
Но легенду эту все ж вам доверяю

- Погоди-ка, Гарри, - сказал дедушка моего дяди. - Ты слышал этот шум?

- Может, фэйри?

- Ну что ты такое говоришь! Всякие колдуны и волшебники исчезли давным-давно! А фэйри лишь однажды явились в Иерусалим, но были они человеческого роста, да и случилось это сотни лет назад.
Но пока они вели такие речи, под землей вновь раздался шум, и Чолс услышал:

- Помогите! Помогите! Помогите!

Само собой, он здорово струхнул, но у него хватило сил спросить, что фэйри от них хотят.

- Я пекла хлеб, - отвечал тоненький голосочек, - и сломала лопату, на которой отправляла в печь хлеба. И не знаю, как мне вытащить их наружу.

"Наружу, - подумал Чолс. - Скажи уж лучше, "под землю"," - но вслух ничего не сказал. Он знал, что в беде надобно помогать любому живому существу, а потому ответил:

- Давай сюда лопату, я попробую ее починить.

Как сказано, так и сделано. Дождей тогда почти не было, и земля вся растрескалась от жары. И вот в одну из таких трещин просунулась маленькая лопата, не больше ножа для сыра. Чолс с трудом мог сдержать смех, потому что такой лопаткой и пирожка не достанешь, но он уважал чужие обычаи и потому достал из своей сумы оловянный маленький гвоздик и нож, который решил использовать вместо молотка, на собственном колене починил лопатку и опустил ее обратно в трещину.

Гарри в этот момент поблизости не было, но, когда он вернулся, Чолс рассказал ему, как было дело. Гарри лишь недоверчиво покачал головой и заявил, что Чолсу все это лишь привиделось, ибо говорил же их приходской служка, что все эти фэйри - детские выдумки и нет на свете никаких эльфов и фей.

Но что бы кто там не говорил, а на следующий день в поле, когда Гарри вновь куда-то отлучился, Чолс услышал знакомый голосок: - Повернись!

Он не так сильно испугался на этот раз и очень обрадовался, когда, обернувшись, увидел целую кружку домашнего свежего пива. ,"o "Ну и ну!" - подумал дедушка моего дяди и осушил кружку.

Более вкусного пива пробовать ему в жизни не доводилось. Он хо-тел было показать Гарри крулску, но стоило ему лишь подумать об этом, как глиняная посудина выпала у него из рук и разбилась на сотню мел-ких кусочков, так что Гарри лишь посмеялся над Чолсом в очередной раз.

Но за то, что Гарри не верил в них, фэйри наказали его - он заболел, чувствовал ужасную слабость и не мог ничего есть. Ни один врач не был в силах ему помочь, Гарри худел и бледнел и вскоре умер. Смерть явилась за ним как раз в тот час, когда на поле слышались голоса фэйри и когда сам Гарри жестоко насмехался над ними.

Джеймс Меппом - а именно таково было его имя - был мелким фермером и сам обмолачивал свое зерно. Его амбар стоял на отдалении от других домов, на самом краю деревни, и по ночам эльфы приходили туда помочь ему обмолачивать рожь и пшеницу. Каждое утро Джеймс с удивлением замечал, как много они успевали сделать за ночь.

Но Джеймс Меппом считал, что это все очень странно и решил од-нажды вечером посмотреть, что за помощники у него появились, и спрятался за необмолоченными снопами в амбаре. Он пролежал там довольно долго, но ничего не происходило, а за день Джеймс очень устал, и ему хотелось спать. Он уже собрался было выбраться из своего укрытия, как у самого амбара раздался шум. Он затаился, поглядывая украдкой из-за скирды снопов, и вдруг увидел, как в амбар каким-то образом - даже не открывая дверей - проникли два человечка, не выше 18 дюймов. Они скинули куртки и принялись обмолачивать зерно дву-мя крохотными цепами, которые принесли с собой.

Если бы они были побольше, Меппом, быть может, и поостерегся бы насмехаться над ними, но теперь он решил, что бояться таких крох нечего, и с трудом удерживал смех. Он запихнул в рот стебельки ржи и пшеницы и закусил их, чтобы не расхохотаться. Несколько минут он наблюдал за работой эльфов - тум, тум, тум, тум; их цепы били равно-мерно, так тикают лишь часы.

Через некоторое время они притомились и решили отдохнуть. Один эльф сказал другому тоненьким голоском, каким могла бы попис-кивать мышка:

- Слушай, Пак, я устал. А ты?

О Тут уж Джеймс совсем обезумел и, не в силах сдержать смех, прыгнул со скирды вниз с громким воплем:

- Я тоже устал, но что вы, паршивцы, делаете в моем амбаре?

Тут фэйри подхватили свои вещи и бросились бежать, и когда они пронеслись мимо Джеймса, он вдруг почувствовал такую адскую боль в голове, как будто кто-то огрел его молотком. Он застонал и без чувств упал на пол. Как долго он так провалялся, он и сам не знал, но, наверное, несколько часов, потому что, когда он пришел в себя, наступило утро.

С трудом удалось ему доплестись до дома, и жена Джеймса, испугавшись его ужасного вида, тут же послала за доктором. Но тот не мог по-мочь своими советами старому Джеймсу. Он сам говорил, что слишком сильно обидел эльфов и не будет ему теперь прощенья.

Старый Джеймс оказался прав - провалявшись в постели год, он умер, сожалея,что смеялся над тем, над чем не имел никакого права издеваться.